История

Лобанова Виктория. Наполеон Бонапарт

Мадам де Сталь. 1812 год. Извлечения

<...> Наконец мне удалось увидеть и самого монарха, не ограниченного в своей власти ни законом, ни обычаями, но умеряющего её своими личными наклонностями. Вначале я была представлена императрице Елисавете, и она показалась мне ангелом-хранителем России. Её приёмы сдержанны, но то, что говорит она, полно жизни. Она черпает свои мысли и чувства из источника великих благородных мыслей... Когда я разговаривала с императрицей, дверь открылась, и император Александр удостоил меня чести беседовать с собою. Первое, что особенно изумило меня в нем, это выражение необычайной доброты и величия, которыми озарено его лицо; эти два качества казались нераздельны в нём. В первых же словах, сказанных мне, тронула меня благородная простота, с которой подходил он к великим вопросам, волновавшим Европу. Я всегда считала признаком посредственности боязнь говорить о важных вопросах, боязнь, которая свойственна почти всем государям Европы. Александр, наоборот, беседовал со мною так, как сделали бы это государственные люди Англии, которые видят силу в самих себе, а не в цепи заграждений, которыми можно себя окружить. Александр, достоинства которого умышленно не признавал Наполеон, - человек выдающегося ума и редкой образованности, и я не думаю, чтобы он мог найти в государстве министра, более, нежели он сам, способного разбираться в делах и направлять их к цели. Он не скрыл от меня, что сожалеет о восторгах, которые возбуждал в нем Наполеон...

"Видите, - говорил он <Наполеон> Александру, - я стараюсь всегда, поссорить моих министров и генералов для того, чтобы каждый открывал мне недостатки и ошибки своего соперника. Я поддерживаю постоянное соревнование своим обращением с людьми, которые меня окружают: один день отдаю предпочтение одному, другой - другому, никто никогда не может быть уверен в моей благосклонности". Душа благородная не может дважды обмануться в одном человеке. Доверяется и разочаровывается Александр не сразу, он относится к таким переменам, немного подумав. Молодость и внешние преимущества государя наводили на подозрение о легкомыслии его характера, но он вдумчив, как человек, испытавший несчастие. В разговоре со мной Александр выразил сожаление, что он не полководец. На эту благородную скромность я заметила, что труднее быть государем, чем генералом, а поддерживать своим примером общественный дух своего народа - значит выиграть главное сражение и одержать победу, которой ещё не было равной. Император с восторгом говорил мне о своем народе и о его великой будущности. Он сказал мне о своем желании (которое признает за ним весь мир) улучшить положение крестьян, ещё закованных цепями рабства. "Государь, - сказала я, - в вашем характере есть залог конституции для вашего государства, и ваша совесть тому порукой". - "Если бы это было так, то я не был бы не чем иным, как счастливой случайностью". Прекрасные слова и, думаю, в своем роде первые, произнесенные государем с неограниченной властью. Сколько доблести нужно, чтобы судить о деспотизме, будучи самому деспотом, сколько доблести, чтобы никогда не злоупотреблять им... В Петербурге высокопоставленные господа менее свободолюбивы в своих началах, чем сам государь...

Сословия городского, или буржуазии, ещё не существует в России, но она <буржуазия> начинает уже развиваться: сыновья священников, купцов, некоторые крестьяне, получившие свободу от своих господ, чтобы поступить в артисты, могут считаться зачатками третьего сословия в государстве. При том русская знать не похожа на знать Германии или Франции: в России считаешься знатным, когда достигнешь военного чина. Без сомнения, знатные семейства, каковы Нарышкины, Долгорукие, Голицыны и др., всегда будут занимать первые места в государстве; однако верно и то, что аристократические привилегии имеют люди, которые по воле государя вдруг сделались знатными…

От императора я направилась к его уважаемой матери. Никакая клевета не могла пробудить к ней чувства неблагожелательного... Она правит своим царством благотворительности, которое создала она во всемогущем царстве своего сына...

 Мадам де Сталь

Мадам де Сталь

<...>Первой губернией, через которую нам пришлось проезжать, была Волынь, часть Русской Польши...

Легко было заметить, что поляки на Волыни не боялись нашествия французов и хотя образ их мыслей был известен, но их не преследовали в мелочах, что могло бы только возбудить, а не сдерживать ненависть...

<...>Александр вправе был объявить войну, так как Наполеон первый нарушил договор. В то время как Россия закрывала двери англичанам, Наполеон позволял ввозить во Францию колониальные товары...

В разговоре с министром юстиции Балашовым французский император предавался непонятной болтливости, которую можно было бы счесть за уступку, если не знать, что она была нужна ему, чтобы усилить страх, который внушал он, показывая, будто стоит выше всяких расчётов. "Вы думаете, - сказал он Балашову, - что я забочусь о якобинцах-поляках?". И на самом деле, в канцелярии Румянцева < Румянцев Н. П. (1754-1826), министр иностранных дел при Александре I> вот уже несколько лет лежит письмо Шампаньи <Шампаньи Жан Батист (1756-1834), герцог Кадорский, французский политический деятель, в 1808 -  министр иностранных дел>, в котором он предлагает вычеркнуть имя Польши и поляков из всех европейских деловых бумаг...

<Россия в первой половине XIX глазами иностранцев. Л., 1991>

Аристократия  Блага  Буржуазия  Власть  Власть государственная  Война  Волыняне  Государство  Деспотизм  Деятельность  Добро и Зло  Душа  Закон  Император  Колонизация  Конституция  Крестьяне  Купечество  Личность  Министерство  Монархия  Народность  Общество  Обычай  Политика  Полк  Рабовладельческий строй  Россия  Санкт-Петербург  Свобода  Сословие  Счастье  Труд  Человек  Александр I  Голицыны  Нарышкины

SM